Стук шагов и сердца: новый спектакль «Шумовик» в Московском «Театре Луны»

Театр

Мерное постукивание крохотных капель по старому шиферу, слабый писк новорожденных мышат в норке за обоями, собственное ровное дыхание, смешивающееся в воздухе с шелестом пожелтевших страниц… Никаких конкретных описаний из серии «кто, когда и зачем» — кажется, перед нами просто текстовое упорядочивание окружающих звуков, а сердце-то моментально отзывается, обращается в слух. Влияют мельчайшие детали: если шелестеть (вернее, поскрипывать) будет свеженапечатанная книга, то звуковая память слушателя вряд ли сочтет это сигналом к возвращению, например, в далекое детство, и после нескольких таких ошибок он перестанет верить происходящему, хотя наверняка не сумеет объяснить, почему. Можно попробовать разобраться в звуках, в собственной памяти и жизни, лично расписав на ноты философскую историю «Шумовик» на сцене Московского «Театра Луны». Чтобы прояснить ситуацию — это устаревший синоним звукооформителя в театре и кино, саунд-техника и т.д.

«Шумовик» задуман, во-первых, как мировая премьера пьесы румынского режиссера Иона Сапдару, во-вторых, как бенефисный спектакль, приуроченный к юбилею народного артиста Олега Марусева, который один вживается в роль надломленного, отжившего все свое человека. Сам Ион Сапдару явно не на слуху у нашего зрителя, но, тем не менее, судьба его связана с российской культурой: родился в бывшей союзной республике Молдове, учился в московском ВГИКе, а после, строя творческую карьеру в Румынии, довольно часто упоминал влияние отечественной классики на собственное становление, причем не только профессиональное. «Россия – это не политика, это Достоевский, Гоголь, Чехов, Андрей Тарковский» — воодушевленно поделился Ион Сапдару в одном стареньком интервью; режиссируемый им в то время сказочный спектакль, окутанный этническими чарами, все равно держался на харизме главного героя – русского солдата Ивана.

Но несмотря на столь трепетную приверженность, «Шумовик» в оригинале написан на румынском, и переводчиком выступил Михаил Поторак, всякими сленговыми словечками еще сильнее приблизив пьесу к современной российской сцене. Режиссером стал Александр Рыхлов, поставивший на Лунной сцене взрывного яркого «Маяковского», вокруг которого быстро сформировалась аура самого популярного спектакля-мюзикла. «Маяковский» и «Шумовик» по глубине и накалу, разумеется, друг другу вряд ли уступят, но сравнивать эти истории по таким критериям неправильно – Владимир Маяковский гораздо младше Серафима Лезера, и при любом раскладе у них разное мировосприятие. Оба персонажа балансируют над психологической пропастью, но показывать это нужно по-разному, что Александр Рыхлов и сделал – по ходу воздействия «Шумовика» на память и подсознание зрителей получится расслабиться всего лишь под одну песню в исполнении обаятельной Татьяны Солнцевой. Во время этой перебивки, безусловно красивой и нужной (в первую очередь актерам, полтора часа беспрерывно находящимся на сцене), показалось, будто меня вырвали из транса против воли. Не хотелось отвлекаться, мол, срочно верните обратно, но не стоит забывать о сложности восприятия постоянного монолога, и чтобы сбалансировано расставить получаемую информацию по мозговым закромам, лучше пару раз законно отвлечься.

По типажу актеры идеально соответствуют текстовым прототипам. Как уже упоминалось, роль шумовика из раза в раз достается Олегу Марусеву, задействованному в большинстве Лунных спектаклей. Со звукорежиссером, к которому заявляется непонятный дедок с просьбой записать свой аудиоспектакль, я познакомилась посредством Максима Щеголева, а его ассистентку Тони и ножки несчастной любви шумовика играла Юлия Головина, привнесшая своими выходами, как мне показалось, мимолетную яркую частичку еще одной премьеры «Маки».  «Для меня этот спектакль отличается от остальных разве что огромной ответственностью, потому что в знакомых историях можно обыграть внезапную ошибку с партнерами, а здесь не получится – «Шумовик» всё же бенефисный», — поделился Олег Федорович, не особо приветствующий последнее слово цитаты, но куда же деваться.

За исповедью Серафима Лезера (или Джона-шумовика, как хотите; все мы свободны в своем восприятии) зритель следует как по лесенке, ведущей то ли вверх, то ли вниз – ориентация в пространстве явно нарушается, как и у героя на сцене. Юморных моментов достаточно, в них даже не задействована тема санкций или чего-то подобного, они действительно вызывают улыбку, но все равно сидишь и чувствуешь, будто тебе на спину положили гранитную плиту, и ты либо сбросишь ее, либо она придавит окончательно. Общая атмосфера, если абстрагироваться от шуточек, вгоняет в настоящее безумие в стиле желтых стен из романов Достоевского, даже пиджак Шумовика при определенном освещении отдает желтизной.

Сама пьеса отличается от сценической адаптации некоторыми моментами, например, эпизод про цирк было решено убрать, потому что выигрышнее он смотрелся бы на европейской сцене, нежели на нашей. В финале у Сапдару резко выделяется слово «деменция», которая при любом поисковом запросе категорично выдает бытовое объяснение «старческий маразм». Будь в жизни Шумовика поддержка, понимание и любовь, все могло сложиться как-то иначе. Непростая обстановка в семье, не совсем здоровый (хоть и не буйный) наставник Ваня, прививший страсть к извлечению шума из перышек и клизм, несчастная любовь, чудовищным образом погибшая… И когда пожилой человек начинает структурировать всё это, заново погружаться в подобные воспоминания, он доводит себя до высшей степени отчаяния, до той, с которой спрыгнуть можно только в бездну. Или нет? «Когда зажгли свет, передо мной предстал плачущий зал, слезы которого лились не от безысходности, а от надежды. Она обязательно должна оставаться всегда», — уверяет Олег Марусев, и за эти слова хочется зацепиться, словно за спасательный круг.

Автор публикации

не в сети 4 часа

Мария Нестеренко

Комментарии: 0Публикации: 46Регистрация: 02-10-2018

Городской портал Твой Центр
Авторизация
*
*
Генерация пароля